«Не спасающая красота» Оскара Уайльда. Спасающая красота


Спасающая красота | Скрижали

Статья для христианской газеты «Екклесиаст».

Статью о красоте похоже никто не смог осилить. Пока еще есть время откорректировать, выношу на суд. Дайте знать, если все-таки прочтете. Любой отклик приму с благодарностью. Ну, хотя бы скажите, что нудятина и читать совсем в лом 🙂

Спасающая красота

«Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Ф.М. Достоевский.

Люди мира считают, что добро и праведность — это скучно и пресно. Сколько раз в ответ на приглашение в церковь я слышала: «Если я пойду, то мне нельзя будет пить, курить, веселиться и т.д.» Существует ложное представление, что стать верующим – значит превратиться в монотонного зануду с постным выражением лица.

«Лучших людей мучит жажда вечности» (Н. Бердяев)Религиозный философ Николай Бердяев в своей книге «О назначении человека» писал: «Когда душа испытывает состояние пустоты, она испытывает скуку, поистине дьявольское и страшное состояние. Ужас в том, что добродетель представляется иногда человеку смертельно скучной. И тогда нет спасения в добродетели». Выход, по мнению автора в том, чтобы зарядить добро энергией творчества и тем самым зажечь человека. Люди жаждут прекрасного, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту. Вот почему до сих пор не закрылись картинные галереи и театры, не исчезла классика с книжных полок, а симфоническая музыка заставляет плакать сердца.

«Дело рук Его – слава и красота» (Пс.110:3)Бог, имея великий замысел, в огромной любви к человечеству, начал творить. Результат — совершенная красота, выраженная словами «весьма хорошо!» Священное Писание полно упоминаний о красоте – Божьей, человеческой, природной. Именно Бог является ее источником. Он заложил жажду прекрасного в человека, ставшего венцом творения. Мы получаем удовольствие, глядя на великолепные закаты, обворожительные пейзажи, звездное небо. «Через рассматривание творений» мы познаем красоту Творца. Свою церковь Он считает верхом красоты (Пс.49:2), потому что она несет в мир Божью красоту. Господу по сердцу пришелся псалмопевец, который признался: «Того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню» (Пс.26:4).

«Красота слишком важна, чтобы ее утратить» (Д. и С. Элдридж)Являясь одной из самых могущественных сил, красота таит в себе опасность. Она может стать для одних смертоносной, а для других — живительной.1. Красота свидетельствует.Достаточно выйти на зеленый луг, усыпанный ромашками или одуванчиками, взглянуть в голубое небо, полюбоваться морским закатом, чтобы понять, что за всем этим стоит Творец. (Рим.1:20).В то же время красивая внешность царицы Астинь стала свидетелем ее непослушания и гордости и привела к неприятным для нее последствиям.2. Красота зовет.Она влечет, притягивает взоры, захватывает вас в музыке, призывает голосом водопадов и морских прибоев. «Вся земля полна славы Его!» (Ис.6:3).Но красота может стать страшной силой, которая увлечет человека в пропасть блуда. «Не пожелай красоты ее в сердце твоем, и да не увлечет она тебя ресницами своими». (Притчи, 6:25).3. Красота насыщает.Она услаждает слух и взор, дает пищу для души. И здесь важно, что «блаженство не в книге, не в музыке, оно как бы виднеется сквозь музыку и книгу… Если мы примем их за самую цель, они станут кумирами, и сердце наше разобьется. …Они — запах неведомого цветка, отзвук неведомой песни, весть из неведомой страны» (К.Льюис).4. Красота успокаивает.Когда человеку плохо, мы стремимся отвлечь его от грустных дум, сделать приятное, подарить красивую вещь. Главное тут быть осторожным, чтобы не повторить историю Самсона. «Красота» по имени Далида усыпила его на коленях, лишив силы Божьей.5. Красота вдохновляет.Она воспета поэтами, а рыцари всех времен совершали подвиги во имя красоты. Красота города, «которого художник и строитель Бог» вдохновляла героев веры.Но ради красоты не стоит предавать свои убеждения и нравственные ценности. Так поступил Ирод, отрубив голову Иоанна Крестителя по прихоти красотки.6. Красота приоткрывает завесу тайны.Это напоминание о вечности, тоска о Боге. «Глаза твои увидят Царя в красоте Его, узрят землю отдаленную». (Ис.33:17). Красота таинственно непостижима. Но чтобы избежать искушения присвоить себе все заслуги, следует помнить: как бы ни было прекрасно творение, оно всего лишь отражение Творца.7. Красота – это поклонение.Богу небезразлична красота. «И возжелает Царь красоты твоей; ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему» (Пс. 44:12).В мире же красота – идолопоклонство, отнимающее время, деньги, здоровье и порой семейное счастье.

«Красота мир спасет»Красота – это послание миру о Спасителе. Оно требует от нас творческой энергии. И вы зря думаете, что эта задача не для вас. По мнению Бердяева, творческим или гениальным следует считать не только умение «писать художественные произведения или философские книги, управлять государством или делать открытия и изобретения. …Гениальной может быть любовь мужчины к женщине, матери к ребенку, гениальной может быть забота о ближних, … мучение над вопросом о смысле жизни и искание правды жизни». Бог наполняет нас творческими идеями: как преобразить этот мир и открыть ему путь спасения. И если «в человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», то в верующем человеке — тем более. Принесите красоту в ваш дом, служение, внешний облик, во взаимоотношения, профессиональную сферу.Вооружитесь красотой, которая спасет мир!

Ирина Платонова

Использованная литература:_______________________________________Н. Бердяев. «Спасение и творчество». «Путь», Париж, 1926, №2.Н. Бердяев. «О назначении человека». М.: Республика, 1993.Джон и Стейси Элдридж «Пленительная красота». С.-Петербург: Шандал, 2008.Ф. М. Достоевский. «Братья Карамазовы». Книга 3, гл.III.Ф.М. Достоевский. «Идиот». Лениздат, 1987.К.С.Льюис. Бремя славы/Собр. соч. в 8 т. Т. 2, Минск-М.: Виноград, 1998.

iplatina.ru

Мир спасет красота? «Красота спасет мир»

«...что есть красота и почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» Так писал поэт Н. Заболоцкий в стихотворении «Красота спасет мир». А крылатая фраза, вынесенная в название, известна практически каждому человеку. Она наверняка не раз касалась ушек прекрасных женщин и девушек, слетая с уст очарованных их красотою мужчин.

Это замечательное выражение принадлежит знаменитому русскому писателю Ф. М. Достоевскому. В своем романе «Идиот» писатель наделяет мыслями и рассуждениями о красоте и о ее сути своего героя - князя Мышкина. В произведении не указано, как сам Мышкин говорит о том, что мир спасет красота. Эти слова принадлежат ему, но звучат они опосредованно: «Правда, князь, — спрашивает Мышкина Ипполит, — что мир спасет "красота"? Господа, — крикнул он громко всем, — князь говорит, что мир спасет красота!» В другом месте романа во время встречи князя с Аглаей та говорит ему, как бы предупреждая: «Слушайте, раз навсегда, если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что "мир спасет красота", то… я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но… предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза! Слышите: я серьезно говорю! На этот раз я уж серьезно говорю!»

Как понять известное высказывание о красоте?

«Красота спасет мир». Как понять это высказывание? Этот вопрос вам может задать школьник любого возраста, независимо от класса, в котором он обучается. И каждый родитель ответит на этот вопрос совершенно по-своему, абсолютно индивидуально. Потому что красота воспринимается и видится для каждого различным образом.

Всем, наверное, известно высказывание о том, что можно смотреть на предметы вместе, а видеть их совершенно по-разному. После прочтения романа Достоевского внутри образуется чувство некоторой неясности того, что же есть красота. «Красота спасет мир», - Достоевский произнес эти слова от имени героя как свое собственное понимание способа спасения суетливого и бренного мира. Тем не менее, автор дает возможность ответить на этот вопрос каждому читателю самостоятельно. «Красота» в романе представляется как неразгаданная загадка, сотворенная природой, и как сила, способная свести с ума. Простоту красоты и ее утонченное великолепие видит и князь Мышкин, он говорит, что в мире много вещей на каждом шагу столь прекрасных, в которых их великолепие может увидеть даже самый потерявшийся человек. Он просит посмотреть на ребенка, на зарю, на траву, в любящие и смотрящие на вас глаза.... Действительно, сложно представить наш современный мир без загадочных и внезапных природных явлений, без притягивающего как магнит взгляда любимого человека, без любви родителей к детям и детей к родителям.

Чем же тогда стоит жить и в чем черпать свои силы?

Как представить мир без вот этой чарующей красоты каждого жизненного мига? Это просто невозможно. Существование человечества немыслимо без этого. Почти каждый человек, занимаясь повседневным трудом или любым другим обременяющим делом, не раз задумывался, что в привычной жизненной суете, как бы неосторожно, почти не заметив, пропустил что-то очень важное, не успел заметить красоту моментов. Все же красота имеет некое божественное происхождение, она выражает истинную сущность Создателя, давая возможность каждому приобщиться к Нему и быть подобным Ему.

Верующие люди постигают красоту через общение посредством молитв с Господом, через созерцание сотворенного Им мира и через совершенствование своей человеческой сути. Конечно, понимание и видение красоты христианином будет отличаться от привычных представлений людей, исповедующих другую религию. Но где-то между этими идейными противоречиями все же есть та тонкая ниточка, соединяющая всех в одно целое. В таком божественном единстве тоже таится молчаливая красота гармонии.

Толстой о красоте

Красота спасет мир... Толстой Лев Николаевич высказал свое мнение по этому поводу в произведении «Война и мир». Все явления и предметы, присутствующие в окружающем нас мире, писатель мысленно разбивает на две основные категории: это содержание или форма. Деление происходит в зависимости от большего преобладания в природе предметов и явлений этих элементов.

Писатель не отдает предпочтение явлениям и людям с присутствием в них главного в виде формы. Поэтому в своем романе он так отчетливо демонстрирует нелюбовь к высшему свету с его навсегда установленными жизненными нормами и правилами и отсутствие симпатии к Элен Безуховой, которую, согласно тексту произведения, все считали необыкновенно красивой.

Общество и общественное мнение не оказывают никакого влияния на его личное отношение к людям и жизни. Писатель смотрит на содержание. Это важно для его восприятия, и именно это пробуждает в его сердце интерес. Он не признает отсутствия движений и жизни в оболочке роскоши, зато безгранично любуется несовершенством Наташи Ростовой и некрасивостью Марии Болконской. Опираясь на мнение великого писателя, можно ли утверждать, что мир спасет красота?

Лорд Байрон о великолепии красоты

Для другого знаменитого, правда, зарубежного, писателя, Лорда Байрона, красота видится как пагубный дар. Он рассматривает ее как непреодолимую силу, способную соблазнить, опьянить и совершить с человеком злодеяние. Но ведь это не совсем так, красота имеет двойственную природу. И нам, людям, лучше замечать не ее пагубность и коварство, а жизнетворящую силу, способную оздоравливать наше сердце, разум и тело. Ведь во многом наше здоровье и правильное восприятие картины мира складывается в результате нашего прямого психического отношения к вещам.

И все же, спасет ли красота мир?

Наш современный мир, в котором существует сколько социальных противоречий и неоднородностей... Мир, в котором есть богатые и бедные, здоровые и больные, счастливые и несчастные, свободные и зависимые... И что, вопреки всем невзгодам, мир спасет красота? Возможно, и так. Но понимать красоту надо не дословно, не как внешнее выражение яркой природной индивидуальности или ухоженности, а как возможность делать красивые благородные поступки, помогая этим другим людям, и как смотреть не на человека, а на его красивый и богатый по содержанию внутренний мир. Очень часто в своей жизни мы произносим привычные нам слова «красота», «красивый», или же просто «красиво».

Красота как оценочный материал окружающего мира. Как понять: «Красота спасет мир» - в чем смысл высказывания?

Все интерпретации слова «красота», являющегося первоначальным источником для других образованных от него слов, наделяют говорящего необычной способностью практически простейшим образом оценивать явления окружающего нас мира, умением восхищаться произведениями литературы, искусства, музыки; желанием высказывать комплименты другому человеку. Столько приятных моментов, скрытых лишь в одном слове из семи букв!

У каждого свое понятие красоты

Безусловно, красота понимается каждым индивидуумом по-своему, и каждое поколение имеет свои критерии красоты. В этом нет ничего плохого. Всем давно уже известно, что благодаря противоречиям и спорам между людьми, поколениями и нациями, может родиться только истина. Люди по своей природе абсолютно различны в понятиях мироощущения и мировосприятия. Для одного хорошо и красиво, когда он просто опрятно и модно одет, для другого плохо зацикливаться только на внешнем виде, он предпочитает развивать свой внутренний мир и повышать интеллектуальный уровень. Все то, что каким-то образом относится к пониманию красоты, звучит из уст каждого, исходя из его личного восприятия окружающей действительности. Романтические и чувственные натуры чаще всего восторгаются явлениями и предметами, созданными природой. Свежесть воздуха после дождя, осенний лист, упавший с веток, огонь костра и чистый горный ручей – все это красота, которой стоит постоянно наслаждаться. Для более практичных натур, опирающихся на предметы и явления материального мира, красота может заключаться в результате, например, заключенной важной сделки или выполнения определенного ряда строительных работ. Ребенка несказанно порадуют красивые и яркие игрушки, женщина обрадуется красивому ювелирному изделию, а мужчина увидит красоту в новых литых дисках на его машине. Кажется, одно слово, а сколько понятий, сколько различных восприятий!

Глубина простого слова «красота»

Красоту также можно рассматривать и с глубинной точки зрения. «Красота спасет мир» - эссе на эту тему может быть написано каждым абсолютно по-разному. И мнений о красоте жизни будет уйма.

Одни люди действительно считают, что мир держится на красоте, а другие скажут: «Красота спасет мир? Кто сказал вам такую глупость?» Вы ответите: «Как кто? Русский великий писатель Достоевский в своем знаменитом литературном произведении "Идиот"!» А вам в ответ: «Ну и что, может быть, тогда красота и спасала мир, сейчас же главное другое!» И, возможно, даже назовут, что именно для них главное. И все - доказывать свое представление о прекрасном не имеет смысла. Потому что вы можете, видите это, а ваш собеседник в силу своего образования, социального статуса, возраста, пола или другой расовой принадлежности никогда не замечал и не задумывался о наличии красоты в том и или другом предмете или явлении.

В заключение

Мир спасет красота, а мы, в свою очередь, должны суметь спасти ее. Главное - это не разрушить, а сохранить данную Создателем красоту мира, его предметов и явлений. Радуйтесь каждому мгновению и возможности видеть и чувствовать прекрасное так, как будто это ваш последний жизненный миг. И тогда у вас даже не возникнет вопроса: «Почему красота спасет мир?» Ответ будет ясен как само собой разумеющееся.

fb.ru

«Не спасающая красота» Оскара Уайльда. Литература и поэзия

Оскар Уайльд прожил недолго, всего сорок шесть лет. Он умер в Париже в декабре 1900-го. С ним кончилось девятнадцатое столетие и календарно, и по сути. Уайльду выпало узнать славу, какая редко достается на долю писателя. Для современников он был больше чем эссеист, драматург и автор сказок. Он был фигурой, воплотившей в себе дух своего времени. Его обожали. Над ним посмеивались. Но больше всего о нем судачили и сплетничали. Длинный шлейф сплетен всегда тянулся за Уайльдом, начиная с тех дней, когда его звезда стояла в зените. И даже посмертно сплетня не оставила его в покое. Стараниями врагов и жадной до пересудов черни имя Уайльда стало символом порочности. Обвинения ему предъявлялись тяжелые, едва ли не убийственные: растление несовершеннолетних, приверженность однополой любви. Она в Англии столетие назад считалась не только предосудительной и противоестественной, а и не меньше чем преступлением.

В 1895 году состоялся скандальный процесс, за которым последовало тюремное заключение два с лишним года. Читая протоколы этого разбирательства, ясно видишь, что Уайльд дал достаточный повод для преследования, и все-таки оно было скорее подстроено, чем спровоцировано его реальной виной. Конечно, он был далеко не безгрешен. Но все же правы те немногие, кто сразу увидел, что писатель в этой истории, главным образом, жертва. Слишком откровенно издевался он над лицемерами, слишком категорично отстаивал безграничную свободу личности. И поэтому не мог не навлечь на себя ненависть всесильных ханжей.

Однако легенда о его аморализме успела пустить прочные корни. Перед этой легендой отступали, оказываясь беспомощными, и объективность и такт.

На парижском кладбище Пер-Лашез, по пути к могиле Эдит Пиаф, королевы французской песни, туристов непременно проводят мимо покрывшегося мхом камня. Группа останавливается, гид поясняет, что здесь обрел последнее успокоение нашумевший английский писатель, который возбуждал много пересудов своей беспутной жизнью и был предан суду, поскольку оскорблял правила нравственности. О том, что Уайльд написал, не поминается ни словом. И незачем. Ведь публику интересует связанный с Уайльдом скандал, а не его искусство. Жужжат магнитофоны, стрекочут кинокамеры. Легко вообразить, как, вернувшись домой, эти туристы будут слово в слово повторять рассказ экскурсовода и демонстрировать слайды. Не пытайтесь переломить эту изустно создаваемую и поддерживаемую репутацию напрасный труд. Оскар Уайльд? А, это тот англичанин, который соблазнял мальчиков из хороших семей. Да никого он не

Соблазнял, помилуйте! И можно ли так бесцеремонно вторгаться в интимные подробности жизни человека, который себя не защитит, потому что его давно нет на свете? И разве это нравственно не разобравшись в отшумевшей драме, даже не почувствовав, что была настоящая драма, навешивать грязные ярлыки? А в основном этим и занимались писавшие об Уайльде мемуаристы, затем толкователи и исследователи. Жаль, что среди них нашлись люди, чей престиж заслуженно высок. Например, Альбер Камю. Это замечательный французский философ и романист XX века, лауреат Нобелевской премии. Никто не упрекнет его в узости взглядов и понятий. И тем не менее его эссе, посвященное Уайльду, полно слов, которые скорее подошли бы для прокурорской речи. На взгляд Камю, ничто не извиняет мимолетно прославившегося фланера, модника и себялюбца, каким был Уайльд. А до чего наивна, до чего смешна его вера, будто, дразня обывателей подчеркнутыми странностями своего поведения, он сумеет поколебать пошлые предрассудки и сокрушит окаменевшие устои.

Что до странностей, то Уайльд и в самом деле всех к ним приучил. Он был необычен во всем. Сразу привлекал внимание, появляясь на улицах:

Изысканная небрежность костюма, цветок в петлице, перстень со скарабеем древние египтяне считали этого жука воплощением солнечного божествйа. Обожал писатель и парадоксы. Таможеннику, потребовавшему заполнить декларацию, когда он приехал в Нью-Йорк, Уайльд сообщил: Мне нечего туда внести, кроме своего гения. Пресерьезно просил владельца цветочной лавки убрать с витрины примулы, потому что они утомились на солнце. Уверял, что совершенно не ценит свои произведения, хотя в них тщательно продумана и отделана каждая строка, и что больше всего на свете хотел бы разучиться думать, сделаться чистым язычником, жить, как подсказывает природа, и не прислушиваться к велениям интеллекта.

И в творчестве он был точно таким же. Ему доставляло наслаждение, дразня простодушных, вновь и вновь доказывать, что искусство подобие красивой игрушки: не надо требовать от него уроков мудрости и моральных поучений. Всеми силами он старался показать, что на его страницах серьезность и не ночевала, пусть от него не ждут ничего, кроме остроумия, изобретательности, умения обманывать тех, кто сверх меры поклоняется здравому смыслу.

Фантазия, импровизация всегда ценились им выше, чем навык и точный расчет. Недаром Уайльд спел настоящий гимн во славу выдумки в эссе, озаглавленном Упадок лжи. В нем доказывается, что для настоящего художника ложь намного увлекательнее, чем скучная забота о безупречной правдивости.

Но правда ли все это было только игрой, да еще, как подозревал Камю, с сильной примесью кокетства? Об этом спорят все пишущие об Уайльде и сегодня, хотя прошло почти сто лет после его смерти. И у каждого находятся убедительные аргументы, потому что Уайльд был личностью необыкновенно сложной, может быть, даже уникальной личностью. В нем уживались качества, обычно плохо сочетающиеся одно с другим: блеск изощренного ума и доверчивость, за которую пришлось дорого расплачиваться; жажда непременно казаться оригинальным и детская незамутненность восприятия мира;

Насмешливость, подчас высокомерие, оттененное снобизмом, и ранимая душа романтика, всегда ощущающего себя чужим среди будничности. Чувствовал себя так, словно лишь по нелепой ошибке ему выпало родиться и жить в свой уныло-расчетливый век.

Собственную чуждость окружающему Уайльд начал распознавать очень рано. Еще подростком. Он вырос в Дублине и никогда не отрекался от своих ирландских корней. Но привязанности к родному гнезду не было. Атмосфера неблагополучия царила под крышей его дома. Тяготили натянутые отношения между родителями и деспотизм отца. Как врач, сэр Уильям стал европейской знаменитостью, он отличался широтой интересов, но характером обладал нелегким раздражительным и нетерпимым.

Хотя на общем фоне отец, конечно, выделялся. Фон был тусклым. Оскара Уайльда всегда отталкивала душевная загрубелость и черствость тех, с кем приходилось соприкасаться день за днем. Особенно сверстников. С ними мальчик просто не находил общих интересов. И они тоже считали, что он странный.

Никто не видел его лазающим по деревьям или играющим в регби. Он никогда не дрался, не выносил грубоватых шуточек и отходил в сторону, когда школьные товарищи взахлеб пересказывали друг другу забавные, а то и жестокие истории, вычитанные в приключенческих книжках. Сам он предпочитал чтение трагедий Эсхила, причем в оригинале, погречески.

Так продолжалось и в Оксфорде, самом престижном английском университете. Рядом с однокурсниками Оскар казался пришельцем из другой эпохи.

Отрешенный взгляд, старинный том под мышкой, франтоватый цилиндр. Комната, уставленная китайским фарфором: пока юные оксфордцы пропадают на скачках и часами просиживают в пивных, Уайльд обходит лавки антикваров. Учился он скверно, выручали лишь блестящие способности. Лекции его не интересовали. Кроме тех, когда читали об искусстве, причем без сухомятки ученых терминов и без педантства, считавшегося приметой высокого академического стиля.

О чем он думал, слушая блестящих оксфордских профессоров той поры, среди которых был Джон Рескин, выдающийся искусствовед и писатель?

Наверное, о том, что прав Рескин, убеждающий своих студентов: смотрите, как уродлива нынешняя жизнь, порабощенная вульгарностью и практицизмом, чувствуете, как угнетают эти коптящие фабричные трубы, эти пропахшие дымами улицы городовмуравейников, где у людей притупившийся, тусклый взгляд, пустые головы и дряблые мускулы. Смысл жизни, ее высшая цель хранить и умножать красоту, но современная цивилизация позабыла об этом, поклоняясь ложным богам. Вернется ли утраченная способность не на словах ценить все истинно прекрасное, дорожа богатством и тонкостью впечатлений, которые приносит каждый миг бытия?

Эти слова падали не на бесплодную почву. Вера в благодеяния прогресса и цивилизации, какой ее описывал Рескин, была расшатана, хотя еще далеко не подорвана. Бескрылая логичность переставала увлекать. Не каждый теперь без колебаний повторил бы, что мир подчиняется разумным законам и надо их неутомимо совершенствовать, чтобы в итоге все осознали себя счастливыми. Искать убедительные объяснения всему на свете, оставаясь оптимистами, что бы ни происходило вокруг, такая позиция начинала восприниматься как несколько старомодная.

В цене было другое умение видеть и чувствовать жизнь в ее прихотливых, бесконечно изменчивых оттенках, изысканность и полнота восприятия.

Искусство, этот памятник мгновенью, как сказал о нем один из старших современников Уайльда, должно было учить не житейской мудрости, а точности зрения и полноте восприятия. Оно становилось единственным прибежищем от пошлости и скуки, от самонадеянности поборников тоскливой обезличенности, считавшейся синонимом совершенства, от плоского жизнелюбия преуспевших дельцов. Оно призвано было воспитывать вкус и тем самым образ мысли, а значит, образ жизни.

Начиналась эпоха, которую назовут не слишком удачно выбранным словом декаданс. Его буквальный смысл упадок, и при сопоставлении с трезвым здравомыслием, уверенностью в своих силах и в будущем, которое не внушало ни малейшей тревоги тем, чья жизнь пришлась на середину девятнадцатого столетия, это и правда был упадок. Хотя вернее было бы сказать по-другому: отказ от таких верований или, по меньшей мере, сомнение в них. Попытка найти другую жизненную ориентацию.

Конечно, эту попытку очень многие в тогдашнем обществе не приняли. Говорили, что за нею не стоит ничего, кроме самолюбования и безответственности. Посыпались упреки в притворстве. Слова о безволии, о неумении и нежелании отыскать достойное жизненное назначение, об опустошенности души и слабости моральных принципов были еще не самыми резкими из обвинений. А главное, не убывала убежденность, что все это только прихоть моды, недолгое поветрие.

Но оказалось, что начинается трудный и болезненный пересмотр представлений не об одном лишь искусстве, а о ценностях человеческой жизни истинных и мнимых. Что зарождается новый взгляд на мир и на призвание человека. Вкусить всех плодов, произрастающих в саду планеты так об этом скажет Уайльд. Пожалуй, чуточку слишком красиво. И все-таки очень выразительно, если за его сентенцией мы ощутим суть всего нового умонастроения.

Уайльд считался олицетворением декаданса. Это сильное упрощение: многое он действительно перенял, многое и отверг, был драматический сюжет, а иначе не появился бы Портрет Дориана Грея, его самая знаменитая книга. Но понять Уайльда, не зная тех веяний, какими ознаменовалась его эпоха, и впрямь сложно. Он был истинным героем своего времени. Жил его надеждами. Разделял его иллюзии. И, не обращая внимания на нападки и насмешки, упорно проповедовал свою фанатичную веру в красоту, которая спасет людей, если они научатся доверять ей одной.

Для него самого это никогда не были только слова. После университета он поселился в Лондоне и начал сочинять, разумеется, стихи. Тоненькая книжка появилась в 1881 году. Родился писатель. Стихи Уайльда, сверх меры отточенные, а оттого кажущиеся неживыми, ценят лишь самые преданные почитатели. Гораздо более известны его стихотворения в прозе. Этот цикл открывается стихотворением Художник. В нем высказаны заветные мысли Уайльда о спасительной миссии искусства. Все эфемерно, кроме этой радости, пребывающей одно мгновенье, и нет в мире божества, помимо красоты.

Никто не относился к подобным мыслям настолько серьезно, как Уайльд, хотя самого его красота не спасла. Да и вряд ли кого-нибудь могла бы спасти, если говорить не об отвлеченных идеалах, а о реальной жизни. Однако этого Уайльд не хотел и долгое время не мог признать. Чудо красоты внушало ему священный трепет, и он слагал гимны прекрасному, взирая на художника как на мага, чья власть беспредельна. Художник был для него существом избранным, ответственным только перед своим искусством и талантом, но уж никак не перед моралью, которая чаще всего сводится лишь к назиданиям пошляков; не перед добродетелью, убивающей фантазию и свободу; не перед логикой, оказывающейся простым набором банальностей.

Художник творит красоту, и лишь ее веления для него обязательны. Потому что она одна заключает в себе истину. И не позволяет миру окончательно одряхлеть. Расплывчатые, порой явно запальчивые высказывания, однако они никогда не превращались под пером Уайльда в пустую декламацию. Он придавал очень серьезное значение своим теориям и наслаждался тем шоковым действием, которое они обычно производили. Его слава юного циника опережала литературную известность, побуждая воспринимать все написанное Уайльдом как дерзкое покушение на моральные устои. А он без труда парировал такую критику, устами одного своего героя заявив, что сделаться образцом добродетельности проще простого, если принять вульгарное представление о том, что есть добро. Всего-то и нужно проникнуться жалким страхом, позабыть о воображении и о мысли….

Ему самому подобные страхи остались неведомыми. Воспевая красоту, он и свою повседневную жизнь старался превратить в служение ей без оглядки на пересуды, все более злобные год от года. Свою длинную и узкую комнату на Стрэнде, с видом на Темзу, Уайльд украсил развешанными по стенам карандашными портретами известных актеров той поры их автографы для сохранности были покрыты лаком. На полках непременно красовалось несколько забавных вещиц вперемежку с изящно оформленными томиками французской поэзии и комплектами журналов по новому искусству. Свежие розы в кувшинах венецианского стекла, сигаретница из яшмы, недописанная рукопись на столе. Жизненный стиль, в котором продумана каждая мелочь и все подчинено одной цели: насколько возможно наполнить будничность поэзией. Той, что, по словам Уайльда, сродни магическому кристаллу, потому что делает жизнь более прекрасной и менее реальной.

Недоумения и возмущения здравомыслящих его только подзадоривают. Не им ли сказано, что снисходительность публики достойна удивления она все готова простить, кроме таланта. И ведь он самым искренним образом убежден, что художник не может считаться с представлениями рядовых людей, что его жизнь должна сотворяться по законам искусства, как и жизнь каждого современно мыслящего человека.

Этих современно мыслящих молодых людей вскоре стали называть денди. Слово было не новым, оно вошло в обиход еще лет за десять до того, как Уайльд появился на свет. Был полузабытый теперь французский прозаик Барбе д;Оревильи, который в 1845 году напечатал очерк об опустившемся аристократе-англичанине, свое падение этот человек обратил в некий вызов обществу, бравируя собственной независимостью от господствующих понятий и вкусов. Очерк назывался 0 дендизме. Жизнь Уайльда стали воспринимать как продолжение описанной в нем истории.

И не без причины. Он тоже не чужд был бравады: с нескрываемым вызовом отверг все то, что считалось свидетельством трезвого ума вкупе с хорошим тоном, объявил своим долгом по любому поводу не соглашаться с тремя англичанами из четырех. Он дразнил мещан, стараясь их задеть как можно чувствительнее. Его привычки и поступки часто выглядели осознанно экстравагантными, то смеша, то раздражая лондонский бомонд. Лишь очень немногие увидели за этими странностями позицию и убеждение, которые требовали самозабвенной преданности своей главной идее, сколь бы необычными ни оказывались формы, обретенные этой идеей на практике. Самое грустное в том, что на практике она предоставляла основания для упреков в позерстве, даже для более серьезных в том, что приверженные такой идее всего лишь комедианты. Они изо всех сил стараются продемонстрировать презрение к толпе и не признают никаких норм и обязательств. Уайльд уподоблял публику чудовищу, впавшему в ярость из-за того, что в его книгах она, как в зеркале, увидела собственный уродливый облик. Но это была заведомо проигранная полемика. Дендизм это ведь, строго говоря, не философия и даже не позиция, а скорее просто эмоции и настроения, и поэтому ему не дано предложить собственный ответ на серьезные вопросы жизни. А Уайльд отдал дендизму слишком очевидную дань. Зато он раньше очень многих понял: дендизм непременно скрывает в себе что-то холодное и худосочное, выдавая манерность даже там, где поначалу можно было распознать живое чувство. Для Уайльда не осталось тайной, как далеко может завести соблазн независимости от господствующих взглядов, став главным душевным побуждением. Вокруг него были люди, откровенно похвалявшиеся своей опустошенностью, анемией и безразличием ко всему, за исключением искусства. Этому настроению он сам одно время поддался едва ли не безоглядно. И конечно, вспоминал самого себя, взявшись за Портрет Дориана Грея, где оно описано с исчерпывающей полнотой. Спасая его репутацию, друзья впоследствии утверждали, что для Уайльда дендизм остался только игрой, экспериментом, естественным проявлением артистичной натуры. В действительности все намного сложнее. Уайльд увлекся им по-настоящему глубоко и преодолевал его трудно, глубокий след остался в его книгах, во многом определив их притягательность, как и уязвимость.

Даже восторженные поклонники должны были согласиться с тем, что тепло обыденности с ее заботами, драмами и надеждами оставляло Уайльда равнодушным. Поэтому книги Уайльда иногда кажутся блестяще написанными, но уж слишком далекими от круга жизни, свершающейся день за днем. Эта жизнь его и вправду не интересовала, пока судьба не заставила с нею соприкоснуться напрямик, причем в травмирующем и жестоком обличье. Тюрьма была потрясением, перевернувшим его душу, об этом можно судить по исповедальной книге, написанной под самый конец недолгого творческого пути Уайльда, и по знаменитой балладе, сочиненной им еще в камере. Но эти замечательные произведения все-таки для него нехарактерны. Его сила как писателя в непринужденном изяществе, в естественности юмора и парадокса, в остроумии, изобретательности и умении создавать пленительную атмосферу чудесного. Сказка, рожденная фантазией и вдохновением, вероятно, была для него самым органичным жанром.

О. Уайльд выпустил два сборника сказок: Счастливый принц в 1888 году и три года спустя Гранатовый домик. Сказки предназначались не детям, а скорее взрослым, которые не утратили дара радоваться и изумляться. Критика отзывалась об этих книжках прохладно, но теперь они стали бесспорной классикой. Мало кому дано было с такой убедительностью описать то, чего никогда не было, так сформулировал свою задачу сам Уайльд. И решал ее очень последовательно, вступая в спор с тогдашней прозой, которая добивалась прямо противоположного эффекта сходства с действительностью, узнаваемой в каждой подробности рассказа.

Это была принципиальная полемика. Уайльду говорили, что он пишет о пустяках, вместо того чтобы озаботиться серьезными социальными проблемами, что превращает литературу в беспечную забаву. Он возражал: насупленная серьезность вовсе не ручательство, что писатель создал что-то настоящее. Нужно вернуть ощущение творчества как магии и волшебства. Нужно, чтобы проза стала не просто хроникой или проповедью, а искусством, в котором так много значит выдумка, красочность, гротеск, условность, игра.

Правота в конечном счете была на его стороне. Это подтверждено его реальными свершениями. Сказки Уайльд а распахнули перед читателями двери в захватывающий, необычный мир, где красные ибисы подстерегают на отмелях золотых рыбок, а свадебные пиры увенчивает Танец розы. Где чудесные превращения естественны настолько, что их просто не замечают. Где помыслы персонажей всегда несвоекорыстны и у них в помине нет разлада между чувством и поступком.

Хотя бы на мгновенье читатель этих сказок забывал о том, как тягостно, как бесцветно существованье, подчиненное требованиям житейской выгоды, и переносился в совсем другой мир. Здесь истиной признавалось только исключение, а не правило, только искусство, а не реальность, только фантазия, а не факт. Творческое, артистическое начало провозглашалось высшей ценностью, и самым главным было его высвободить из-под власти косных представлений, из-под гнета внешне разумных, а по существу нелепых общественных порядков. Вот чему хотел Уайльд посвятить свою жизнь.

С ним и еще несколькими писателями того времени в литературу стала возвращаться романтика. Заговорили даже о целом художественном направлении, которое было названо неоромантизмом. Если и правда существовало это направление, то век его оказался коротким. Однако о том, что в искусстве начинаются глубокие перемены, приверженцами романтики, и особенно Уайльдом, было возвещено со всей несомненностью. Подошли к концу времена, когда превыше всего ставили способность писателя изображать события и людей так, чтобы получалось как в жизни. Приблизилось время дерзких экспериментов, и в цене было умение не подражать жизни, а изобретать что-то диковинное, невозможное, но дающее почувствовать тайные связи и соприкосновения вещей как будто совершенно разнородных, хотя художник открывает, что они родственны друг другу.

Уайльд был одним из первых, кто пошел в литературу по этому пути. Было бы натяжкой утверждать, что он создал нечто новое и небывалое, это не так. Скорее он возвращал, или по-своему переосмыслял, полузабытые художественные ходы, которые были отлично известны еще на заре девятнадцатого столетия, когда романтизм переживал свои звездные часы. Но его усилия приобретали особый смысл, если вспомнить, какие художественные приоритеты признавала эпоха. Она дорожила фактологией, объективностью, правдоподобием. Уайльд возвеличил воображение, интуицию, грезу. И свое творчество определил как опыт изображения нынешней жизни в формах, далеких от реального.

Так оно и было, если подразумевать сюжеты, да и формы. Уайльд снова и снова создавал что-то очень непривычное для своего времени. Вслед за сказками сочинил большой рассказ о привидении, и очень убедительный по ходу повествования, хотя ирония чувствуется поминутно. Затем ошеломил читателей своей изложенной в виде новеллы версией самого таинственного эпизода из биографии Шекспира: кем была Смуглая леди, к которой обращены сонеты великого мастера? Напечатал стихотворения в прозе, доказав, что можно добиться необыкновенной выразительности в этом жанре, считавшемся чем-то наподобие музейного экспоната. Написал драму, выбрав для нее сюжет из Библии, причем самый рискованный, по тогдашним ханжеским меркам. Да еще написал ее по-французски.

Его изобретательности оставалось только позавидовать. Но фразу о том, что он описывает нечто далекое от реального, следует понимать как метафору, не больше. Реальное отсутствовало в том смысле, что отсутствовали узнаваемые жизненные положения. Но дух времени, конфликты времени все это напоминало о себе. Даже в сказках. Достаточно задуматься над теми историями, которые Уайльд рассказывает на страницах обеих своих сказочных книг. Счастливый Принц и Ласточка самоотверженно служат людям, удостаиваясь за это единственной награды — им суждено валяться среди ненужного сора. Соловей принимает смерть во имя любви, а взбалмошная барышня выбрасывает на дорогу цветок, окрашенный его кровью, да еще некий молодой схоласт рассуждает о вздорности чувств и преимуществах логики. Прелестная Инфанта, узнав истинную преданность, не поняла, что это высшее счастье, она потребовала, чтобы отныне к ней приводили только тех, у кого нет сердца. А Мальчик-звезда, случайный гость нашего мира, осознал, что даже красота способна скрывать в себе зло.

Романтика оказывалась не в ладу с реальными обстоятельствами жизни. Торжествовали те, кто, подобно Волку из сказки Уайльда, были наделены очень трезвым взглядом на вещи. И расплачивались за торжество ощущением ненужности своей победы. Как Инфанте, она приносила триумфаторам лишь понимание, что они равнодушны ко всему на свете, кроме самих себя. Скепсис и мечтательность, романтика и насмешливое недоверие к любой восторженности такое сочетание выглядело, должно быть, самым большим парадоксом из всех, которые прочно срослись с представлением об Уайльде. Но таким он и был ироничным романтиком, романтически настроенным скептиком. Автором неподражаемых книг, среди которых его единственный роман остается самой значительной и известной.

Портрет Дориана Грея был напечатан в 1890 году. Это наиболее бестревожный период в биографии Уайльда. Сказки и необыкновенно остроумные комедии уже составили ему литературное имя: его знают повсюду в Европе. Репутация денди еще не сделалась постыдной славой аморалиста, по большей части на Уайльда смотрят просто как на чудака.

Заботы о благоденствии семьи заставляют его принять на себя обязанности редактора дамского журнала, которому Уайльд старается придать хороший уровень. Семья поначалу кажется на редкость счастливой. Через несколько лет, когда разразится скандал, Констанцию Уайльд вынудят порвать с мужем, и он никогда больше не увидит двух своих сыновей. Кстати, сказки он написал для них. В обществе Уайльд все чаще появляется вместе с лордом Элфредом

Дугласом, юношей поразительной внешности. Никто еще не догадывается, что их дружба станет поводом для самых грязных намеков и сплетен. Что письмо, написанное с обычной для Уайльда поэтической приподнятостью, будет фигурировать в качестве главной улики на суде, куда Дуглас так и не явился. Что обожаемый Вози, как его называли в своем кругу, не окажет никакой поддержки ни узнику Редингской тюрьмы, ни изгнаннику, мучительно угасавшему в жалком парижском пансионе.

Лорд Дуглас был законченным денди, воплощением того человеческого типа, который прошел через многие произведения Уайльда. Чаще всего он представал в комическом освещении. Так было в двух пьесах, имевших огромный сценический успех, Идеальный муж, Как важно быть серьезным. Уайльд говорил, что несложно прославиться в качестве театрального автора: для этого достаточно навыка подмечать серьезное в любых пустяках и пустячное во всем серьезном. Слово серьезный, стоящее в заглавии комедии, которая вот уже более века не сходит со сцены, виртуозно обыграно: по-английски есть так же звучащее мужское имя, а героиня и слышать не желает о муже, которого звали бы по-другому. Возникает много недоразумений, персонажи проявляют замечательную находчивость, при этом сохраняя все отличительные свойства денди, и дело кончается свадебными колоколами. В романе все совершенно не так, и преобладающая тональность сумрачная, чтобы не сказать трагическая. Никто из современников не ожидал от Уайльда книги, столь мало отвечающей его известности блистательного, но неглубокого остроумца. Решили, что книга, во всяком случае, для него нетипична. А между тем у нее немало общего с другими его произведениями, особенно со сказками. И дело не только в том, что Портрет Дориана Грея тоже построен на условном, фантастическом сюжете.

Персонажи сказок меняются. В Счастливом принце они еще не знают сложностей жизни и, как ни печально приобщение к истинам, мир для них окрашен поэзией и радостью. Ничего этого не остается в Гранатовом домике. Там все предопределено, там властвует судьба, и она беспощадна.

Этот путь от простодушия к познанию у нас на глазах совершается в Дориане Грее. И, по словам самого Уайльда, очень многое скрыто в той теме Рока, которая красной нитью вплетается в золотую парчу книги. Рок становится возмездием, оно неотвратимо настигает героя, признавшего наслаждение высшей целью жизни и посвятившего себя погоне за наслаждением, ничему другому. Метафора портрета, центральная в романе, только кажется прозрачной. На самом деле в нее вложен глубокий и не всегда очевидный смысл.

За несколько десятилетий до Уайльда Оноре де Бальзак опубликовал философскую притчу Шагреневая кожа. Там описана история молодого аристократа, завладевшего покрытым старыми письменами куском кожи, которая обладает магической способностью исполнять все, что ни пожелает владелец. Однако при этом она сжимается все больше и больше: каждое исполнившееся желание приближает роковой конец. И в ту минуту, когда у ног героя лежит, ожидая его повелений, чуть ли не весь мир, выясняется, что это никчемное свершение. Остался лишь крохотный лоскуток всесильного талисмана, а герой теперь все мог и не хотел уж ничего.

Бальзак рассказал грустную повесть о растлении легко обольщающейся души. Во многом его рассказ отзывается на страницах Уайльда, однако сама идея возмездия приобретает более сложный смысл.

Это не возмездие за бездумную жажду богатства, которое было синонимом могущества, а значит, своей человеческой состоятельности для Рафаэля де Валантена. Скорее надо говорить о крахе исключительно притягательной, но все-таки в основании своем ложной идеи, о дерзком порыве, не подкрепленном нравственной твердостью. Тогда сразу возникают другие литературные параллели: уже не Бальзак, а Гете, его Фауст в первую очередь. Очень соблазнительно отождествить Дориана с доктором-чернокнижником из старинной легенды. А Мефистофелем предстанет лорд Генри, тогда как Сибилу Вэйн можно будет воспринять как новую Гретхен.

Но, пожалуй, это слишком прямолинейная трактовка. Да и фактологически она не вполне точна. Известно, как возник замысел романа, не из чтения, а из непосредственных впечатлений. Однажды в мастерской приятеля-живописца Уайльд застал натурщика, показавшегося ему самим совершенством. И воскликнул: Какая жалость, что ему не миновать старости со всем ее уродством!

Художник заметил, что готов переписывать начатый им портрет хоть каждый год, если природа удовлетворится тем, что ее разрушительная работа будет отражаться на полотне, но не на живом облике этого необычайного юноши. Дальше вступила в свои права фантазия Уайльда. Сюжет сложился как бы сам собой.

Это не значит, что Уайльд вовсе не вспоминал о предшественниках. Но действительно, смысл романа не сводится к опровержению той глубоко эгоистической мысли, пленившей обладателя шагреневой кожи Рафаэля. Он иной и при сопоставлении с идеей, безраздельно владеющей Фаустом, который не желает оставаться земляным червем и жаждет хотя не может сравняться с богами, вершащими будущее человечества.

Когда-то эта химера обладала неоспоримой властью и над Уайльдом. Он тоже хотел вкусить всех плодов, произрастающих под солнцем, и не заботился о цене такого познания. Но все равно оставалось существенное различие между ним и его персонажами. Да, писатель, подобно своим героям, был убежден, что цель жизни состоит не в том, чтобы действовать, а в том, чтобы просто существовать. Однако, высказав эту мысль в одном эссе, тут же уточнил: И не только существовать, а меняться. Вот с этой поправкой сама идея становится совсем не той, как ее понимают и Дориан, и лорд Генри. Ведь они хотели бы нетленной и застывшей красоты, и портрет должен был служить ее воплощением. Но оказался он зеркалом изменений, которых Дориан так страшился. И не мог избежать.

Как не смог он избежать и необходимости судить о происходящем по этическим критериям, сколько бы ни говорилось об их ненужности. Убийство художника остается убийством, а вина за гибель Сибилы остается виною, как бы, с помощью лорда Генри, ни пытался Дориан доказать себе, что этими действиями он лишь оберегал прекрасное от посягательств грубой прозы жизни. И в конечном счете от его выбора зависели итоги, оказавшиеся катастрофическими.

Предпосланная роману страница афоризмов имела для Уайльда почти губительные последствия. Никто не проявил готовности вникнуть в его аргументы, да они и правда были изложены так, что неизбежными становились кривотолки. Искусство чуждо морали, заявлял он и шел еще дальше: Всякое искусство совершенно бесполезно. Как тут было не возмутиться ревнителям полезности и назидательности?

Но они напрасно растрачивали свой обличительный пыл. Если вникнуть в смысл злоключений, испытанных главным героем книги, окажется, что Уайльд создал притчу, наделенную глубоким этическим содержанием. А если при этом он и говорил, что с моралью искусство не связано, то лишь желая покончить с ходячими суждениями о поступках героев, да еще выраженными очень прямолинейно, в лоб, как будто речь идет не о персонажах романа, а о неприятных соседях или о напроказивших юнцах с соседней улицы. Искусство он считал не подчиняющимся морали, но как бы создающим истинную мораль благодаря тому, что в искусстве явлен пример совершенства, которого не приходится искать в реальной жизни. Оно представляет собой настолько высокий образец, что каждый, кто служит или хотя бы поклоняется ему, тем самым накладывает на себя серьезную обязанность быть достойным эталона.

Дориан к совершенству стремился, но не достиг. Его банкротство осмыслено как крушение себялюбца. И как расплата за отступничество от идеала, выражающегося в единстве красоты и правды. Одна невозможна без другой роман Уайльда говорит именно об этом. А критика сочла, что он восславляет аморальность. Нечастый случай полной художественной слепоты! Но понадобились десятилетия, чтобы переломить инерцию таких мнений. Рецензии на Дориана Грея были затребованы прокурором, который с их помощью доказывал порочность человека, способного написать настолько постыдную книгу. Сегодня это кажется курьезом. Для Уайльда это было тяжелой драмой.

Из тюрьмы он вышел сломленным, измученным человеком, в котором не осталось и следа от щеголеватого лондонского денди, наделенного ярким, но, как полагали, пустым или даже опасным дарованием. Он утверждал, что не в состоянии оглядываться на собственное прошлое, до того оно ему непереносимо. Он говорил, что навсегда покончил с литературой. Мне незачем писать, сказал он одному из сохранившихся друзей, потому что я постиг значение жизни. А писать о ней нельзя, ею можно только жить.

Но даже и на то, чтобы только жить, у него не оставалось сил. Началась агония, воссозданная скупыми свидетельствами людей, оставшихся рядом с ним в последние месяцы и видевших этот печальный закат. Предательство тех, кому он бездумно доверял, нищета, травля, лицемерные вздохи над погубленным талантом и страхи, вызываемые его растлевающим влиянием, едва скрытое торжество гонителей, узнавших, что его дни сочтены, вот как завершался его путь.

В предисловии к Дориану Грею было сказано о ярости Калибана, которого заставили увидеть свой истинный облик. У Шекспира в Буре Калибан олицетворяет силу косную и злую. Она не исчезла, а, наоборот, только окрепла в доставшийся Уайльду лицемерный век. Но он верил, что искусство, подобно шекспировскому Просперо, сумеет совладать с этой силой, укротить ее, какие бы бури ни приходилось выдержать творцам истинной красоты. Судьба Уайльда убеждает, что это была лишь благородная иллюзия. Век не переменился, и даже само искусство не обрело свободы от гнета действительности, внушавшей такое горькое чувство всем, кто не обманывался видимым благополучием, чутко распознавая за этим фасадом обезличенность и пустоту.

Заново сотворить человека, переменив его отношение к миру, в котором художник обнаруживает никем до него не замеченные ценности и смыслы, такое едва ли под силу даже гению. Но если бы Оскар Уайльд ставил перед собой цели более скромные и традиционные, сама жизнь стала бы в чем-то беднее, лишившись его уникальных книг.

www.school-essays.info

Спасающая красота. Юмористический рассказ Натальи Хозяиновой

НАТАЛЬЯ ХОЗЯИНОВА .СПАСАЮЩАЯ КРАСОТА ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ . ..

  Сестрице И. ...

Ирина Юрьевна шлепнула ладонью по будильнику, но противный дребезг не прекратился. А, телефон… В такую рань…  -  Алло… -  Ирина Юрьевна? -  Я вас слушаю... -  Дорогая Ирина Юрьевна! С добрым утром! Салон «Спасающая красота» поздравляет вас с пятидесятилетием! Желаем вам здоровья, счастья и  хорошего настроения!  -   Спасибо…. а в чем, собственно, дело? - Не удивляйтесь, это наша работа… Через час мы перезвоним, а вы пока займитесь утренними делами.  Положив трубку, Ирина машинально взглянула на часы - семь… А вчера вечером поревела, долго не могла уснуть…  Пятьдесят… радоваться нечему… Начальник  разрешил выспаться и прийти к концу рабочего дня – в отделе собрались справить юбилей Ирины.  Странный звонок! Мужской голос… разыграл кто-то… Ирина поняла, что не заснет, и отправилась в душ. Вскоре позвонила дочь: -  Мамусечка, с днем рождения! Мы все тебя очень любим и поздравляем! Ты у нас самая хорошая! Мы  вечером к тебе подскачем! Смотри, не грусти!  Целую! Легко сказать, не грусти… Ладно, надо тесто ставить, вот время и пролетит… Ирина взялась за дело. Но ровно в 8 телефон зазвенел. -  Ирина Юрьевна! Это снова «Спасающая красота»… Вы готовы меня выслушать? -  А почему вы мне все время звоните? Кто вы, в конце концов? -  Меня зовут Гриша, я  ведущий специалист салона. Обещаю, что за несколько часов я помогу вам похорошеть. Единственное, что от вас требуется -  это верить мне и ни о чем не беспокоиться: мои услуги  полностью оплачены.  У вас, конечно,  есть дрожжи, яйца, мед  и растительное масло? Пожалуйста, возьмите чистую чашку…. И мужчина дважды повторил, что и в каких пропорциях нужно смешать, чтобы получилась жидкая масса, которую надо тонким слоем нанести на лицо. Ирина молча дождалась, когда он, пообещав перезвонить через полчаса, простился,  и поспешила на кухню.  Через полчаса телефон снова ожил. -  Какие у вас ощущения от маски, Ирина Юрьевна?  -  Прекрасные, - соврала Ирина -  Очень жаль, что пока вы не сделали маску. Но время еще есть. Пожалуйста, выполните то, что я вам рекомендовал, - Гриша повторил рецепт и отключился.. Опара ожила, задышала. Ирина приступила к приготовлению  начинки, а сама думала о нелепых звонках.

-  Как успехи, Ирина Юрьевна? – Гриша был пунктуален. -  Знаете что, мне некогда. Я не понимаю, что вы от меня хотите,  не звоните больше, - Ирина сердито бросила трубку. Но странный Гриша не унимался, звонил и звонил… И Ирина схитрила - оставила трубку снятой. Но стоило ей через пару часов положить  трубку на рычаг, телефон зазвонил. -  Ирина Юрьевна, ну, не сопротивляйтесь... – попросил Гриша, - Сегодня я работаю только с вами и своего непременно добьюсь…  И Ирина сдалась. Она сделала все так, как объяснил Гриша, тем более, что начинка уже остывала на балконе. …Через четверть часа лицо Ирины так противно стянуло высохшей маской, что, услышав звонок, она бросилась к телефону.  -  Ну, наконец! Еле дотерпела… -  Вот это другое дело! Ступайте в ванную, возьмите немного ваты… Гриша все время звонил, и Ирина успела не только испечь, как всегда, удачный пирог, но и сделать питательную маску, принять успокаивающую ванну, вымыть ржаным хлебом волосы, сполоснуть их ромашкой, привести в пристойный вид руки… После обеда Ирина засела за  макияж, шаг за шагом следуя указаниям специалиста Гриши. В ход пошли найденные остатки косметики и жженая пробка. Потом Ирина описала одежду, которую собирается надеть, но Гриша не одобрил этот наряд и попросил найти шейный платок, сменить пуговицы пиджака на другие, отрезанные от плаща, ну и много еще чего присоветовал. Ровно в четыре Гриша пожелал клиентке хорошо повеселиться на юбилее и откланялся.   Ирина спросила, как ей  связаться с салоном «Спасающая красота», но Гриша, сославшись на правила,  пообещал позвонить сам. Подслеповатая вахтерша поначалу Ирину не узнала, спросила: «Вы к кому?». Коллеги не так удивились  румяному пирогу, как Ирине, наговорили массу комплементов, а Луиза, самая ухоженная дама отдела,  расстроилась и не осталась на  вечеринку.  Веселая, обласканная, обставленная банками с цветами, Ирина и вправду была необычайно привлекательна, на душе у нее не осталось и следа от вчерашней печали. Дома Ирину уже поджидали дочка и зять с подарками… посидели, распили шампанское с шоколадкой. Ирина попробовала выяснить у дочери, что это за салон такой, где Гриша работает. Ирина-то решила, что этот заказ – дело рук дочери. Но та забожилась, что ничего не знает. 

Через несколько дней Ирину разбудил телефонный звонок. -   Ирина Юрьевна, доброе утро! Вас приветствует салон «Спасающая красота». Ну и как прошел юбилей? -  Здравствуйте, Гриша. Я ждала, что вы позвоните. Спасибо, все  замечательно… Но я так и не поняла, кто оплатил ваши услуги.  После паузы, позвонивший произнес: -  Мы рады, что вы остались довольны, всего доброго, - и короткие гудки. Честно сказать, Ирину это немного огорчило! Тайна так и не открылась. Ирина поспешила в ванну, умылась, нанесла на лицо купленный недавно дневной крем, перекусила,  подкрасилась, припоминая рекомендации Гриши. Ну да, она же обзавелась свежей косметикой. И отправилась на работу. Возле дома ей встретился сосед с шестого этажа. Правая рука у мужчины была в гипсе. Сосед приветливо улыбнулся. -  Доброе утро!  Вы чудесно выглядите! Ирина остановилась. -  Здравствуйте, спасибо! А вы руку сломали? Сочувствую… -  Да вот, скучаю на больничном, перелом в типичном месте… И такая досада – сломать правую!  А левая рука у меня ничего не умеет делать! Как назло, один кукую,  дети умотали в Анапу, не знают про мои приключения… Ирина вспомнила, что сосед живет с семьей сына, вспомнила, какой красавицей была его покойная жена... -  А вы приходите ко мне в субботу часика в два. Я вас вкусным обедом угощу! И не отказывайтесь, мы же столько лет живем рядом! Только, Бога ради, извините, я забыла, как вас зовут… -  Гриша…. То есть, Григорий Иванович… 

ДАЛЕЕ/////////////////

www.newwoman.ru

Красота спасет мир - это... Что такое Красота спасет мир?

 Красота спасет мир Красота спасет мир Из романа «Идиот» (1868) Ф. М. Достоевского (1821 — 1881). Как правило, понимается буквально: вопреки авторскому толкованию понятия «красота». В романе (ч. 3, гл. V) эти слова произносит 18-летний юноша Ипполит Терентьев, ссылаясь на переданные ему Николаем Иволгиным слова князя Мышкина и иронизируя над последним: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет «красота»? Господа, — закричал он громко всем, — князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблен; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир? Мне это Коля пересказал... Вы ревностный христианин? Коля говорит, что вы сами себя называете христианином. Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему». Ф. М. Достоевский был далек от собственно эстетических суждений — он писал о духовной красоте, о красоте души. Это отвечает главному замыслу романа — создать образ «положительно прекрасного человека». Поэтому в своих черновиках автор называет Мышкина «князь Христос», тем самым себе напоминая, что князь Мышкин должен быть максимально схож с Христом — добротой, человеколюбием, кротостью, полным отсутствием эгоизма, способностью сострадать людским бедам и несчастьям. Поэтому «красота», о которой говорит князь (и сам Ф. М. Достоевский), — это есть сумма нравственных качеств «положительно прекрасного человека». Такое, сугубо личностное, толкование красоты характерно для писателя. Он считал, что «люди могут быть прекрасны и счастливы» не только в загробной жизни. Они могут быть такими и «не потеряв способности жить на земле». Для этого они должны согласиться с мыслью о том, что Зло «не может быть нормальным состоянием людей», что каждый в силах от него избавиться. И тогда, когда люди будут руководствоваться лучшим, что есть в их душе, памяти и намерениях (Добром), то они будут по-настоящему прекрасны. И мир будет спасен, и спасет его именно такая «красота» (то есть лучшее, что есть в людях). Разумеется, в одночасье это не произойдет — нужен духовный труд, испытания и даже страдания, после которых человек отрекается от Зла и обращается к Добру, начинает ценить его. Об этом писатель говорит во многих своих произведениях, в том числе и в романе «Идиот». Например (ч. 1, гл. VII): «Генеральша несколько времени, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала портрет Настасьи Филипповны, который она держала перед собой в протянутой руке, чрезвычайно и эффектно отдалив от глаз. Да, хороша, — проговорила она, наконец, — очень даже. Я два раза ее видела, только издали. Так вы такую-то красоту цените? — обратилась она вдруг к князю. Да... такую... — отвечал князь с некоторым усилием. То есть именно такую? Именно такую. За что? В этом лице... страдания много... — проговорил князь, как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая. Вы, впрочем, может быть, бредите, — решила генеральша и надменным жестом откинула о себя портрет на стол». Писатель в своем толковании красоты выступает единомышленником немецкого философа Иммануила Канта (1724—1804), говорившего о «нравственном законе внутри нас», о том, что «прекрасное — это сим- вол морального добра». Эту же мысль Ф. М. Достоевский развивает и в других своих произведениях. Так, если в романе «Идиот» он пишет, что мир красота спасет, то в романе «Бесы» (1872) логически заключает, что «некрасивость (злоба, равнодушие, эгоизм. — Сост.) убьет...»

Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. — М.: «Локид-Пресс». Вадим Серов. 2003.

.

  • Красная опасность
  • Красота — это страшная сила!

Смотреть что такое "Красота спасет мир" в других словарях:

  • КРАСОТА — (прекрасное), в понятиях Святой Руси божественная гармония, внутренне присущая природе, человеку, некоторым вещам и изображениям. В красоте выражается божественная сущность мира. Источник ее в самом Боге, Его целостности и совершенстве. «Красота… …   Русская история

  • КРАСОТА — одно из центральный понятий рус. философской и эстетической мысли. Слово К. происходит от праславянского краса . Прилагательное красный в праславянском и древнерус. языках имело значение красивый , прекрасный , светлый (отсюда, напр., Красная… …   Русская философия: словарь

  • Красота —    одно из центральный понятий рус. философской и эстетической мысли. Слово К. происходит от праславянского краса . Прилагательное красный в праславянском и древнерус. языках имело значение красивый , прекрасный , светлый (отсюда, напр., Красная… …   Русская Философия. Энциклопедия

  • СИМВОЛИЗМ —         худож. направление, сложившееся в зап. европ. культуре в к. 60 нач. 70 х гг. 19 в. (первоначально в лит ре, затем и в других видах искусства изобразит., муз., театральном) и вскоре включившее в себя иные явления культуры философию,… …   Энциклопедия культурологии

  • ПРЕКРАСНОЕ — эстетическая категория, характеризующая явления, обладающие высшим эстетическим совершенством. В истории мысли специфика П. осознавалась постепенно, через соотнесение его с др. рода ценностями утилитарными (польза), познавательными (истина),… …   Философская энциклопедия

  • ДОСТОЕВСКИЙ —         Фёдор Михайлович [30.10 (11.11).1821, Москва, 28.1 (9.2).1881, Петербург], рус. писатель, мыслитель, публицист. Начав в 40 х гг. лит. путь в русле «натуральной школы» как преемник Гоголя и поклонник Белинского, Д. в то же время впитал в… …   Философская энциклопедия

  • ЭСТЕТИКА — (от греч. aisthetikos чувствующий, чувственный) филос. дисциплина, изучающая природу всего многообразия выразительных форм окружающего мира, их строение и модификацию. Э. ориентирована на выявление универсалий в чувственном восприятии… …   Философская энциклопедия

  • СОЛОВЬЕВ — Владимир Сергеевич (род. 16 янв. 1853, Москва – ум. 31 июля 1900, там же) – крупнейший рус. религиозный философ, поэт, публицист, сын С. М. Соловьева, ректора Московского ун та и автора 29 томной «Истории России с древнейших времен» (1851 – 1879) …   Философская энциклопедия

  • ТВОРЧЕСТВО — деятельность, порождающая новые ценности, идеи, самого человека как творца. В современной научной литературе, посвященной этой проблеме, прослеживается очевидное стремление исследовать конкретные виды Т. (в науке, технике, искусстве), его… …   Философская энциклопедия

  • Сазонова, Валентина Григорьевна — Валентина Сазонова Сазонова Валентина Григорьевна Дата рождения: 19 марта 1955(1955 03 19) Место рождения: Червоне …   Википедия

dic.academic.ru

Красота спасающая ... - Журнал Сретение

Недавно случилось мне побывать на православной Рождественской выставке в Минске. Там среди множества литературы (что было очень приятно, потому что, согласитесь, не часто на таких выставках, кроме мёда и других вещей, встретишь столько нужных и полезных книг) я сразу обратила внимание на альбом с необычным названием «Красота спасающая». К этому времени я уже была знакома с тем человеком, жизни и творчеству которого посвящен альбом; до сих пор храню в памяти сердца то впечатление, которое произвело на меня жизнеописание монахини  Марии (Скобцовой), составленной протопресвитером Сергием Гаккелем. Именно ей и посвящалась книга. Мать Мария (Скобцова) родилась в 1891 году. Прожила трудную, но радостную жизнь, умела по-христиански дарить радость другим. Именно ей принадлежат слова, бередящие ум и сердце любого христианина: «Или христианство – огонь, или его нет». В альбоме – иконы, вышивки, рисунки. Многие из них украшали Лурмельскую церковь в Париже. В этом городе оказалась  Мария, будучи вынужденной эмигрировать со своей семьей из России в 1920 году. Здесь она занялась своим обычным делом – организовывала помощь нуждающимся, никогда не страшась любой физической работы, и в это же время писала статьи, выступала на конференциях, рисовала, вышивала. Ее вышивки часто рождались по вдохновению, по наитию, без предварительного рисунка, на глазах у зрителей.

Мать Мария любила и знала традиции, но никогда в них не замыкалась. Ее творчество представляло собой единую связь богословской мысли, слова и рисунка. Все ее работы  – горячие, выражают подсознательное желание донести до молящегося внутренний огонь, напряжение, они не дают душевного покоя, а притягивают своей внутренней силой. Она и сама была неугомонной, жаждала «неудобного» (как она сама выражалась) христианства, где не было бы никакого комфорта; ее монашество и ее христианство были обращены всеми помыслами и деяниями к служению Богу через служение человеку. Поэтому и в годы Второй мировой войны она не смогла оставаться безучастной к происходящему: на Лурмели и в Нуази скрывались евреи, участники Сопротивления, из этих центров была налажена целая цепь по всей Франции для спасения и бегства людей, а мать Мария оказалась в самом центре антифашистской борьбы.

В феврале 1943 годы фашисты арестовали ее сына Юрия Скобцова, а через день и её. Она попала в лагерь Равенсбрюк, где провела последние два года жизни, целиком обратившись к бедам и нуждам заключенных. В лагере продолжала вышивать. Розана Ласкру писала позже в своих воспоминаниях: «Она вышивала во время перекличек, почти не глядя, без рисунка, «киевским» швом. Материя – моя лагерная косынка. Нитки мы добыли из обмоток электрических проводов, разрезанных и оголенных с помощью лагерных машин «Сименс». Игла была похищена  в немецкой портняжной мастерской Биндера Ула – палача-мучителя. Солагерницы пронесли все это с опасностью для жизни, чтобы была создана вышивка – этот шедевр».

В лагере она начала вышивать икону Божьей Матери, но не закончила ее. Мать Мария мученически погибла в 1945 году на Страстной неделе в Великую пятницу 31 марта – ее отправили  в газовую камеру. Ее жизнь была удивительная, полностью и целиком отданная и посвященная Богу и человеку. Жизнь святого человека. В ней была явлена святость, которую всегда ищет каждое человеческое сердце. Крепко запомнились мне слова известного богослова Сергея Николаевича Булгакова: «Как бы низко ни пал человек, но в сердце своем он ничего не хочет, кроме святости, ничего не любит, кроме святости, ничего не чтит, кроме святости… нет ничего нужнее и важнее для человека, нежели святость». Святость в христианстве – это и чистота, и простота, избранность и принятость Богом. Потому перед святыней надо уметь благоговеть, как перед прародительским лоном всякой красоты и добра. Мать Мария, ее жизнь и творчество, стали для меня прямым воплощением святости и красоты. И не только для меня. Это стихотворение инока Всеволода, посвященное матери Марии, – о Красоте.Победа КрасотыВсе проходит, но не все тщета.Смерть – граница, а за ней садыБожии, где правит Красота.И сие познала ныне ты.Было испытание огнем,Позади смертельная борьба;И душа твоя теперь, как дом,Где горит лампадой Красота.Для того и нужно было жить, И терпеть, и петь, и верной быть, Чтоб в душе, познавшей скорбь Креста,Восторжествовала Красота.

Название альбома действительно необычное, правда? Интересно, что бы сказал современный человек о красоте, какие ее качества, ее свойства выделил бы? Почему «спасающая»? Если уйти в своих размышлениях чуть дальше, то почему такие разные вещи мы можем называть одним и тем же словом – «красота»? Отчего для человека именно настоящая красота так привлекательна? Отчего человек, смотрящий на мир «красивыми глазами», то есть умеющий найти гармонию в сочетании красоты внутри себя и увидеть ее в сотворенном Богом мире, останавливает на себе наши взгляды и пробуждает мысли и светлые чувства? Можно постараться, и задать еще больше вопросов, но где же искать ответы на них? У красоты ведь, на самом деле, есть особое предназначение, особое призвание. И заключается оно в том, что красота призвана вести человека к Истине, помогать приходить людям к Богу, даже через страдания, связанные с постижением ее и установлением ее правил в своей собственной жизни и в жизни общества. Нельзя определить до конца, что такое красота. Потому что ее источник содержится в Самом Боге. Мы же еще помним, как изначально мир был сотворен Богом добрым и красивым. Об этом нам повествует книга Бытия. Значит, и в природе, и в обществе, в космосе, в человеке есть начала добра и красоты. Разделить понятия «добро» и «красота» невозможно. Добро – это то, что хорошо и правильно в жизни, что праведно. А без добра в сердце нет настоящей красоты, как без гармонии и красоты не может быть добра. И человек не может быть назван добрым, если он некрасив в своей жизни. Ведь каждый человек сознательно или неосознанно увлечен красотой, стремится к ней.  Но, стремясь к красоте, хорошо было бы помнить, что, в первую очередь, человек начинает с себя, чтобы мои и мысли, и чувства, и поступки были красивыми. Это обычная норма духовной жизни, простое, но очень важное, этическое и эстетическое требование. Вспомнилось и другое расхожее выражение: «Красота – страшная сила». Обычно его можно услышать в разговоре между подругами, сказанное с некоторой степенью иронии и шутки. А если подумать всерьез? В чем сила красоты? Ведь во все времена и часы испытаний именно красота поддерживала человека, помогала ожить и являла его человеческое достоинство, давала силы человеку жить по-настоящему и творить ее же, красоту, делиться ею с другими людьми. Я слышала историю об одной бабушке-старообрядке, жившей в заброшенном селе, в стареньком покосившемся домике. Она трудилась весь день. В доме без излишеств и необходимого недостает, темно, неуютно, только в углу горит и сияет Богородичная икона в окладе из бисера. Просили продать икону. А бабушка отвечала: «Да как же мне оставаться без нее? Да ведь я только на нее, милую, и красуюсь». И сегодня в Ветковском музее народного творчества можно встретиться с удивительными образцами воплощенной красоты, происходящими на протяжении XVII-XX веков из глубины верующего, благодарящего Бога человеческого сердца. Людей, творивших здесь красоту своими руками и живших в то время в Ветке, мы называем старообрядцами. Много гонений и невзгод пришлось им пережить, но память о рае никогда не давала покоя, побуждала строить и земную свою жизнь подобно райской, не замкнуто, не обособленно, а в общении друг с другом, в любви, в изучении Слова Божия и исполнении Евангелия, в ожидании встречи со Христом. Не всегда это хорошо удавалось, но жить вместе в общине, разделяя веру, молитву, труд, горе и радость, всегда благодатно. Наследуем ли мы то доброе, что уже было открыто Богом и людьми, на общую пользу нашей Церкви?  Что мы сами сможем передать из рук в руки, от сердца к сердцу своим детям? Ведь зло имеет силу и действует. А соединенность красоты с добром в реальности сегодняшней нашей жизни – скорее вещь неосуществленная. Некрасота и недоброта проявляются многообразно, к сожалению, и в церковной жизни. Хорошо, когда человек, живущий в христианской культуре, не может себе позволить пройти мимо безобразия и уродства без соответствующей реакции. Но у красоты, как и у всего того, что исходит от Бога, есть свои двойники в мире. А христианину нужна чуткость, умение и старание вырабатывать интуицию к их распознаванию, чтобы не принять двойник за подлинник. Представляется мне, что нам сейчас следовало бы возрождать сами понятия об истинном и неистинном в отношении красоты и добра, преодолевая всякую нечестность и лживые страхи, безразличие и теплохладность, формализм и потребительство. По-моему, это важно. Я надеюсь, что это может быть важным и для читателя, который сможет найти в этих размышлениях что-то полезное для себя, открыть что-то новое, а то и вступить в диалог или полемику на страницах этого издания. В общем, на самом деле, – это призыв к обсуждению.

Ольга АФАНАСЬЕВА, научный сотрудник Ветковского музея народного творчества

www.sretenie.hram.by

Красота спасающая читать онлайн, Кривошеина Ксения Игоревна

Подвиг матери Марии

…Настанет день на широту миров —

Во всём преодолев стихию разрушенья —

Творца мы прославлять восстанем из гробов,

Исполнив заповедь и воскрешенья.

Так писала незадолго до своей гибели в концентрационном лагере Равенсбрюк монахиня Мария (Скобцова). Она приняла смерть 31 марта 1945 года, в дни Святой Четыредесятницы, когда в надежде Воскресения Христова обновляется и оживотворяется весь прекрасный Божий мир.

На первый взгляд может показаться, что путь, избранный матерью Марией, — не тот, которым восходили «от силы в силу» великие учители иночества. Но истинное монашество состоит в отвержении себя: «Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись от себя, и возьми крест свой, и следуюй за Мною» (Мф 16:24). Так и жизнь, и смерть матери Марии — это путь отказа от себя, путь служения дальним и близким (Еф 2:17), путь деятельной, страдающей и милующей любви.

Люди окружавшие монахиню Марию, переживали катастрофу старой России прежде всего как личную трагедию. Мать Мария принадлежала к тем, кто распознал в обстоятельствах времени и нечто большее: призвание к христианскому творчеству. Она была в потоке, уносившем от избыточной усложнённости «последних римлян» «Серебряного века» предреволюционной петербургской культуры к апостольской простоте первых христиан, к золотому веку Церкви. Она писала: «Мы безбытны. Что это случай? Что это — наша житейская неудача? В такую, мол, несчастную эпоху родились? В области жизни духовной нет случая, и нет удачных и неудачных эпох, а есть знаки, которые надо понимать, и пути, по которым надо идти. И мы призваны к великому, потому что мы призваны к свободе…» В этом — смысл жизни и трудов матери Марии. Свобода рассматривалась ею как бесценный дар Божий, и она шла на видимые и невидимые миру жертвы, чтобы сохранить его для тех, кто был рядом. При этом она сама оставалась по–настоящему свободным человеком.

Её свобода оставалась в неустроенности земного бытия: в храмах, спешно переоборудованных из гаражей и конюшен, в «стульях» из пачек телефонных справочников, в незапиравшейся двери в каморку под чёрной лестницей. Её свобода была в безвозмездном служении нищим, убогим, отчаявшимся. Именно здесь обреталось высшее призвание служения м. Марии.

Я знаю только радости отдачи,

Чтобы собой тушить мирскую скорбь,

Чтобы огонь и вопль кровавых зорь

Потоплен в сострадательном был плаче.

«Если мы принесём в Россию новый дух — свободный, творческий, дерзновенный — наша миссия будет исполнена», — говорила своим соработникам мать Мария. Всю жизнь ей сопутствовал этот дивный дар Божий: даже находясь в лагере смерти, на краю своего жизненного пути, она не оставляла своего творчества. Как бесценное сокровище хранится ныне её равенсбрюкская вышитая лагерная косынка. И как жаль, что не сохранилась вышитая икона с изображением Богородицы, держащей на руках Спасителя мира.

Ныне подвиг любви матери Марии, её творческое наследие все более становятся известны нашим соотечественникам. Верим, что её вдохновенный пример укрепит наши силы в служении Воскресшему из мертвых Христу Спасителю.

Мать Мария приняла мученическую кончину в день, когда Православная Церковь совершает поминовение усопших, в субботу второй седмицы Великого поста. Закрыв страницы временной жизни, она перешла в вечные обители. Действующая земная любовь соединилась с торжествующей небесной.

Вечная память, достоблаженная сестра наша, приснопоминаемая…

Митрополит Смоленский и Калиниградский Кирилл

Второе предисловие

«И до конца надо мне обнищать»

Лиза Пиленко, Елизавета Юрьевна Кузьмина–Караваева, Е. Скобцова, Юрий Данилов, «Ю. Д.» и «Д. Юрьев», потом «ММ» и, наконец мать Мария — за этим перечнем имён стоит одна жизнь, одна личность.

Личность парадоксальная, многосложная, вызвавшая острые споры, но и цельная, дошедшая до конца, осуществившая себе в мере, редко кому дарованной… Она полностью принадлежит двадцатому веку. Как поэт, как художник, сопричастный миру искусств предреволюционной эпохи, как матрос на борту «корабля сумасшедшего», как эмигрант, как страстный искатель правды, как пепел в трубе крематория Равнсбрюка.

Её гордая и смиренная, вечно алчущая душа искала свет в той «европейской ночи», о которой пел скептик и трагик Владислав Ходасевич. Она добровольно погрузилась в эту ночь тоталитаризма, пыток, холокоста, в её неминуемую тьму. Судьба м. Марии присоединилась к судьбам миллионов жертв. Она вписывается в мартиролог века и в мартиролог поэзии рядом с Целаном, Мандельштамом, Цветаевой, Ахматовой, Шаламовым и многими другими.

Затмился ли Бог в Освенциме, в Равенсбрюке, на Колыме, на Соловках, как утверждают многие богословы вслед за немецким философом Йонансом? Или, напротив, Он сиял в последних взглядах и последних вздохах мучеников? Этот вопрос трагически разделил мир, и на него нет ответа. Ибо истина — не то, что ты знаешь, а то, что есть. Истину нельзя знать, в ней можно только быть или не быть. Нет свидетелей последних слов матери Марии, но её пророческое:

И мгла — мертва, не пуста,

И в ней — начертанье креста -

Конец мой, конец огнепальный -

Свидетельствует это, что: Бог для неё сверкал в умирающих душах.

Она принадлежит безумному, страстному и блестящему «Серебряному веку». Она чаяла взрыва и катастрофы, «невиданных мятежей». И она воистину была дитя «страшных лет России». Её «Скифские черепки» (1912) написаны в год «Зарева зорь» Бальмонта, «Волшебного фонаря» Цветаевой, «Зеркала теней» Брюсова, «Вечера» Ахматовой, «Дикой порфиры» Зенкевича, «Cor ardens» Вячеслава Иванова и «Чужого неба» Гумилёва.

Он в рабство продал меня чужому тирану…(1)

Героем будущей матери Марии и кумиром был «трагический тенор эпохи» Александр Блок, который и сам вглядывался в душу этой ещё очень молоденькой, но уже столь волевой женщины. Жизнь её уже тогда сложилась бурно и хаотично — она влюбилась в пророка «страшного мира», может быть, потому, что сама чувствовала всю безысходность «страшного мира». Блоку она писала: «Не надо чуда, потому что тогда конец мира придёт. Исцелить людей нельзя». Она умоляла:

Убери меня с Твоей земли,

С этой пьяной, нищей и бездарной…(2)

Но Он, знающий времена и сроки, не давал ей скорого ухода. Как многие её современники, Кузьмина–Караваева, пользуясь выражением Розанова, «ходила вокруг церковных стен». И как у многих её сверстников, религиозность в какой-то момент перешла в веру, веру настоящую, испепеляющую. Сыграла роль встреча с отцом Сергием Булгаковым, утвердившим свою богословскую мысль на «реализме» Софии, то есть на совершенно новом понимании Бога и Его вечного самооткрывания в Софии и в Творении. А может быть, именно этот парадоксальный средневековый «реализм» Софии помог ей принять крестный путь. Принять «чудо», про которое она в 1913 году писала Блоку, что оно нас всех уничтожит и «тогда мы будем мёртвые». Испепеляющее чудо помогло ей создать приют на улице Лурмель и пройти через жестокости века со спокойствием, даже вызовом. Вплоть до конца. Предчувствие слышно во многих строчках.

Я верю, Господи, что если Ты зажег

Огонь в душе моей, то не погаснет пламя (3).

Как Шарль Пеги, католический французский поэт, погибший на первой мировой войне, мать Мария была социалистом и стала христианкой. Социализм или коммунизм с человеческим лицом виделся многим пламенным душам как первоапостольская община, как обетованный «Новый Град». Подобно Пеги, она в своей поэзии близка к мистериям. В ней литургическая сила и красота. Но эта литургичность никоим образом не слащавая, не сусальная красота; это христианство крепкое, острое, колючее.

Не хотят колючие слова

В эти мерные вмещаться строки (4).

Слова в её мистериях и стихах колют. Они втискиваются в классические формы и даже в дантовские терции, как, например, в её замечательной поэме «Духов день». Втискиваются, но с трудом, набожность её не мещанская, скорее, военная, солдатская… Сном морозным спит Россия, но:

Солдат, чтобы проснулась, остриём

Штыка заспавшуюся пощекочет.

«Европейская ночь» — это были и муки Избранного народа, это была христианская Европа, превращаю ...

knigogid.ru